ГЛАВНАЯИНФО/INFOАВТОРЫГАЛЕРЕЯХРОНИКА ССЫЛКИКОНТАКТМЕДИА
КАРТА САЙТА ИСКАТЬ ПРИНТ  
Электронный журнал «ПОНЕДЕЛЬНИК» №2
23 октября 2006, Тарту
 
П.И.Филимонов: я не читал Рембо и Верлена!

Редактор портала «Воздушный змей» Игорь Котюх беседует с П.И.Филимоновым о творчестве автора. Сокращенный текст интервью был опубликован в газете «Русский Postimees». Полный текст публикуется впервые.


Игорь Котюх: В Таллинне о П.И.Филимонове говорят как о «модном» поэте. И говорят уже три года. Это значит что, либо время застыло, либо П.И.Филимонов стал некой литературной нормой. Как ты относишься к структурированию живой литературы, частью которой являешься?

П.И.Филимонов: Во-первых, говорят разное. И о «модном поэте» говорят исключительно в узких кругах. Это, безусловно, приятно, причём со всех сторон. Относиться отрицательно к собственной модности было бы каким-то таким занудным литературоведством и кокетством. Что же касается того, что подобные разговоры ведутся, по твоим подсчётам, уже три года, то это свидетельствует исключительно о том, что литературная мода – штука гораздо более долговечная, чем мода, скажем, в одежде. И в конце концов, любой пиар хорош. Раз не могут сказать ничего другого, пусть говорят хоть это. Словом, к моде на себя я отношусь положительно. Рано или поздно она, конечно, пройдёт, и тогда, как я надеюсь, будет применяться какой-либо другой эпитет. А пока – пусть так. Модность помогает, как в литературе, так и в живом общении с окололитературными кругами. И человеческий мозг устроен так, что ему нужно непременно структурировать явления окружающей среды. Так что лучше уж пусть так называют, чем как-нибудь иначе.

Для чего понадобилось появление псевдонима П.И.Филимонов и как расшифровываются инициалы П.И.?

Появление псевдонима понадобилось вот для чего. Одним из основополагающих принципов литературы я считаю то, что называется английским словом continuity, «непрерывность», «постоянность». Говоря простыми словами, я согласен с тем постулатом, что каждый автор всю свою жизнь пишет одно произведение, и, соответственно, все произведения автора можно рассматривать как главы одного большого труда. И вот из этих соображений, когда так случилось, что я стал выходить на поверхность, я решил воспользоваться прикрытием этого персонажа, Филимонова, в котором есть что-то, глубоко мне симпатичное, а главное, потому, что он появился ещё до того, как случилась вся эта модная возня вокруг меня. Это такой дядька на самом деле, глубоко мещанского толка, в отвисших тренировочных штанах, который лежит на диване с пивом, смотрит футбол по телеку, а в пятнадцатиминутном перерыве между таймами досуже размышляет о смысле всего сущего. То есть, это часть того большого произведения, которое я пишу постоянно, вот как доктор Живаго, к примеру, у Пастернака. В смысле, стихи от лица доктора в конце романа. То есть, это как бы не совсем я – ну, или так было изначально. Я за ним, разумеется, прячусь. Ну, или прятался. Я в него играл первоначально. А когда практически все, кто хотел, уже выяснили, кто же такой на самом деле Филимонов, я не посчитал нужным менять это название. Это как торговая марка, если хочешь, она вот есть, и всё, что выходит из под его пера, как-то укладывается в общую схему его существования. Со временем я сжился с этим дядькой уже до такой степени, что воспринимаю эту фамилию практически как свою. Инициалы П.И. изначально расшифровывались как Пётр Иванович, но сейчас, пожалуй, уже не расшифровываются никак. П.И. означает П.И. и ничего более.

Твою поэзию отличает богатая лексика, почти в каждом стихотворении встречаются редкие слова. Откуда они берутся, как происходит работа над текстом?

Я этими словами говорю. Правда. То есть, в обычной жизни я не всегда решаюсь их использовать, высокомерно щадя собеседника, но внутри, в подлинном дискурсе, я действительно использую многие из них. Я, видишь ли, начитанный :-). Работа над текстом, если честно, происходит очень редко, как правило, я не правлю поэтические тексты, за очень-очень редкими исключениями. Они выплывают откуда-то, эти самые заумные слова, и встают на те места, на какие встают. И я их почти никогда не трогаю. Пусть будут.

Что в твоем случае приходит первым – эмоции или слова?

Когда как. Если первыми приходят эмоции, то стихи получаются очень такими как раз простыми, ни разу не заумными, без всяких трасцедентностей и прочих извращений – и часто мне не нравятся. Чаще же бывает так, что в голове рождается готовая строчка. Просто красивая строчка, ни к чему не привязанная, абсолютно готовая. И никак от неё не избавиться, крутится она день, крутится два. И исключительно в целях избавления от неё, начинаешь её раскручивать, присандаливать что-то к ней с той или с другой стороны. Я не умею по другому прогонять этих вербальных демонов, только выпуская их наружу.

Когда ты начал писать стихи и по какой причине пытаешься реализовать себя в прозе и драматургии?

Стихи я начал писать очень давно. Мне было лет восемь, наверное. До какого-то момента я не относился к этому серьёзно. Помню тот день, когда я написал первое серьёзное стихотворение – удивительно назидательное и беспомощное. Тем не менее, я отчётливо осознал, что никому и никогда не смогу признаться в том, что это я его написал, что вот такими несерьёзными вещами я по-настоящему увлечён. Это и был, пожалуй, момент подсознательного зарождения на свет Филимонова П.И., тогда ещё не имевшего ни имени, ни инициалов, ни образа. Что же касается прозы и драматургии, то это просто интересно. Это лучшее из известных мне занятий в свободное время. Ну, и началось это, разумеется, из желания сделать не хуже, чем кто-то, кого я на тот момент читал. Это вообще большая такая движущая сила – когда кого-то читаешь и отчётливо понимаешь про себя, что я ведь могу как минимум не хуже. И возникает желание это тут же проверить и доказать. Хотя бы самому себе. А потом, если поэзия для меня – это да, способ выражения эмоций, ощущений, этакий импрессионизм, то проза и драматургия – средство передачи каких-то там, извините, философских идей и идеологических концепций.

Ты по образованию английский филолог и работаешь преподавателем в языковом центре. В какой степени ориентирование в англоязычной культуре влияет на поэта, пишущего по-русски в Эстонии?

География здесь ни при чём. То есть, думаю, если при всех перечисленных обстоятельствах я жил бы в любой другой стране, было бы то же самое. Ориентирование в любой новой культуре обогащает, в этом смысле любой иностранный язык способствует дальнейшему погружению в глубины. Просто в глубины. Не знаю даже, нужно ли это как-то пояснять. Я за взаимопроникновение культур, но при этом за сохранение их аутентичности. Скажем, Иосиф Александрович – не владей он английским и польским языками – я думаю, что его собственное творчество от этого обеднело бы, и значительно. Владение – в той или иной степени – ещё каким-либо, помимо своего родного, культурным кодом способствует увеличению количества обрабатываемого материала, и количество твоих фишек на игровом поле увеличивается, картинки в калейдоскопе становятся только красочнее. В этом смысле я а) искренне жалею, что не владею, допустим, испанским или каким-нибудь ещё языком и б) совершенно не понимаю разных почвенников и патриотов.

Русская литература Эстонии – насколько она отличается от собственно русской (российской) литературы? Эстетикой? Организацией литпроцесса?

И снова скажу, что, на мой взгляд, география не имеет решающего значения. Место действия не является определяющим. Может быть, единственное отличие, которое действительно играет роль – это чисто количественная малочисленность. То есть, если в России есть двадцать восемь таких Филимоновых или Котюхов, то у нас всего по одному. Что нам, понятное дело, лучше. Здесь больше возможностей выделиться, правда, выделиться исключительно на местном фоне. Разброс же мнений, тенденций и прочего приблизительно одинаковый. А ещё, мне кажется, хорошо то, что у нас нет никаких литературных школ или течений – на русском языке, я имею в виду. Каждый развивается более-менее самостоятельно – и результаты чаще радуют. Ну и, безусловно, в силу эмигрантского статуса, мы, с одной стороны, более тесно общаемся – все всех знают, а с другой стороны, мы недостаточно структурированы, не в смысле разных там союзов писателей (организации, на мой взгляд, мёртворожденной изначально), а в смысле отсутствия широких возможностей заявлять о себе. Грубо говоря, метрополии нет до нас дела, а местная русскоязычная община не совсем созрела воспринимать нас всерьёз. Так что мы такие в своём роде, голые короли перед зеркалом. Но это нормальное явление на данном этапе – изменять его можно пытаться, но не стоит это форсировать. Всё идёт своим чередом, и, повторю ещё раз, вариант остаться в вечности нисколько не зависит от географического фактора.

Какой литературе ты отдаешь предпочтение как читатель? Русской или иностранной? Поэзии или прозе?

Как читатель я всеяден. Совсем. Читаю всё, начиная от классики, которая в своё время осталась непрочитанной (т.н. «малые классики», навроде Мамина-Сибиряка или там Короленко какого-нибудь), продолжая модными современными авторами, как русскими, так и иностранными, и заканчивая тупыми развлекательными детективами, скажем, того же Дэна Брауна. Стараюсь организовать своё чтение циклично, так, чтобы после классики в мои руки попадал какой-нибудь Мураками, который, в свою очередь, сменялся бы, я не знаю, Яаном Кроссем и т.д. В момент ответа на вопрос читаю Юкио Мисиму. Раз взяв в руки книгу, стараюсь дочитать её до конца, не бросать на середине. Единственный, подчёркиваю, единственный за сознательную жизнь автор, которому удалось сбить меня с этого принципа – это великолепная российская писательница Дарья Донцова, с творчеством которой захотелось мне как-то любопытства ради ознакомиться. За это отдельный ей пламенный привет и поцелуй. Тётка рулит всё-таки. Вообще к книгам отношусь несколько фетишистски. Могу потратить на них последние деньги. Стараюсь поэтому в книжные магазины ходить пореже.
С поэзией всё гораздо сложнее. От неё возникает передоз, поэтому её я читаю помалу, строго дозированно, и не подряд. Кроме того, я сторонник теории невозможности читать стихи в переводе – поэтому приходится ограничиваться русской и англоязычной поэзией. В силу этого я НЕ читал и НЕ буду читать таких модных (не три года, а все сто тридцать три) в известных богемных кругах людей, как Рембо, Верлен, Бодлер и иже с ними. Позор мне. Да.

В своих публичных выступлениях ты не раз говорил, что рассматриваешь поэзию как игру. В каком случае можно говорить об успехе в этой игре?

Это такая игра, где выиграть невозможно. То есть, нет предпосылок для выигрыша. То есть, правила не определены, и невозможно оценить положение в том смысле, что дошёл ли ты до финиша раньше остальных или поставил ли мат королю или русскому языку. Это игра ради процесса, а не ради результата. Хотя результат, несомненно, существует – и он важен. Только оценить его объективно нет никакой физической возможности. Успех же в этой игре – это и вот это интервью тоже.
 





Copyright © tvz 2003-2007