ГЛАВНАЯИНФО/INFOАВТОРЫГАЛЕРЕЯХРОНИКА ССЫЛКИКОНТАКТМЕДИА
КАРТА САЙТА ИСКАТЬ ПРИНТ  
Электронный журнал «ПОНЕДЕЛЬНИК» №1
16 октября 2006, Тарту

БОРИС БАЛЯСНЫЙ:
ЭСТОНСКАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА ДОЛЖНА СОСТОЯТЬСЯ!


Редактор портала «Воздушный змей» Игорь Котюх беседует с Борисом Балясным об эстонской русской литературе.

Борис Балясный: справка

Поэт, переводчик, литературный деятель, специалист по переводу (переводовед). Родился в 1957. Преподает устный и письменный перевод (и редактирование, в т.ч. и переводов) в Таллиннском университете, имеет научную степень доктора в области семиотики и культурологии. Основатель и руководитель Литературно-переводческой школы-студии. Автор трех книг стихов, переводчик эстонской поэзии (в т.ч. детской, всего 15 сборников). Член Союза писателей Эстонии, Международной Федерации Русских Писателей с центром в Мюнхене, Нью-Йоркского Клуба русских писателей, Санкт-Петербургского Лингвистического Общества.


Игорь Котюх: В конце 1990-х Вы выступали в прессе с мыслями о природе и нераскрытом потенциале эстонской русской литературы. Это были смелые для того времени взгляды, послужившие толчком для новых тенденций в эстонском литпроцессе. В конце 1998 года Вы основали в Таллинне литературно-переводческую школу-студию, на базе которой в 2003 году тартуские участники организовались в двуязычное литературное объединение «Воздушный змей». Изменилось ли что-то с тех пор в Ваших взглядах?

Борис Балясный: Кардинальных изменений во взглядах моих, разумеется, не произошло, разве что грустнее стал смотреть на что-то. Ведь по большому-то счету ничего не изменилось, просто на смену одним не очень востребованным литераторам, пришли другие, востребованные не более. Сегодня, благодаря тому же Культууркапиталу, стало совсем несложным выпустить даже не одну, а сколько захочешь книг, это ведь только вопрос средств и времени. Но читателей-то ощутимо больше не стало, а это грустно.
А «Воздушный змей», да. Мне всегда казалось естественным, если некая культура оказывается в таком тесном соприкосновении с другой (а в данном случае внутри другой), то удивителен не синтез их, а его отсутствие. Я предсказал появление двуязычного литобъединения еще на закате советской власти, пожалуй. И он взлетел. Пусть не всё получилось и получается так, как того хотелось бы, но запомните, как забавно это ни прозвучит, но этот змей – только первая ласточка в ряду себе подобных.

Как Вы пришли к этим своим убеждениям и как познакомились с эстонской литературой?

Я приехал в Эстонию по распределению в 1980 г. Что-то писал, имел несколько публикаций, словом, был молодым и глупым. Замечательное состояние! Меня опубликовали в «Молодежке», приняли в лито (позднее секцию молодых авторов) при Союзе писателей Эстонии, которое тогда то ли опекал, то ли курировал Борис Шнейн. Мы собирались там и читали, читали, читали стихи и даже еще не пытались выяснить, кто же из нас «гениальней». Я понимал, что рядом существует совсем другая – эстонская литература, но она жила своей жизнью, а я своей... А через 2 года я женился, и жена моя Елена, тогда еще совсем молодой социолог, как-то спросила: «А почему бы тебе не попробовать переводить эстонскую поэзию?» Это была чистой воды авантюра: я не только совсем не знал эстонского языка, но и не имел ни малейшего представления о переводе. Т.е. я, конечно, читал переводную литературу, но как-то не задумывался о том, что ее кто-то перевел. Это я и сказал Елене. Она возразила, мол, многие переводят стихи даже с совсем экзотических языков – по подстрочникам – и ничего, порой даже хорошо получается, а у меня появится мотивация для изучения эстонского языка. В общем, первые подстрочники (а это были стихи Айры Кааль) сделала мне она, она же стала и первым, причем, самым «въедливым» моим критиком, а сейчас и сама перевела уже 7 книг.
А тогда, через несколько месяцев переводческих занятий я принес первые свои переводы уже новому русскому литконсультанту СПЭ – переводчице Эльвире Михайловой. Она одобрила мои опыты и предложила выступить перед переводчиками русской секции (была и такая) СПЭ. За что-то меня хвалили, за что-то ругали, но с тех самых пор я и занимаюсь переводом эстонской поэзии на русский язык.
Сперва всё шло «гладко»: мои переводы довольно охотно публиковали в эстонских журналах «Таллинн» и «Радуга», московской «Дружбе народов», в Москве же в издательстве «Советский писатель» вышел и первый сборник переводов стихов Александра Суумана. А потом меня вдруг перестало устраивать то, что у меня получалось, собственно перестал устраивать собственный подход к переводу. Т.е. как я мог, мне не нравилось, а как можно иначе – я не знал. Пришлось «зарыться» в соответствующую литературу. Рецептов «правильных» переводов я и там не нашел, но появилась пища для размышлений и простор для экспериментов. Так начался многолетний путь от переводчика к переводоведу и снова к переводчику. Обучаясь самостоятельно, я, кажется, понял, как и чему следует учить других.

Занятия Литературно-переводческой школы-студии являются Вашим творческим и педагогическим ноу-хау, которое оценили специалисты и литераторы в Эстонии, Финляндии и России. Как организована работа школы, что было и планируется сделать?

Да, а еще в Германии, США, Литве, Азербайджане... (Улыбается) Школа-студия возникла не совсем «на голом месте». У меня был некоторый опыт: в течение пяти лет я поработал русским литконсультантом в СПЭ, и консультировал не только оригинальных авторов, но и переводчиков. Потом, можно по-разному относиться к этому, но советская школа перевода – явление, безусловно, уникальное и было бы расточительным и глупым отмахиваться от этого громадного опыта только потому, что она была насквозь идеологизированной. Как можно отказываться от опыта Чуковского, Маршака, Демуровой, Заходера, Ковалевой-Райт и др.? Как можно отказываться от переводческого опыта Цветаевой, Пастернака, Ахматовой, Заболоцкого и мн., мн. др? Но опыт это следовало, если можно так выразиться, усвоить, переработать и применить к нашим быстро меняющимся реалиям, меняющимся настолько, что сменился даже основной адресат переводчика – сама читательская аудитория.
Подробно о программах и методах обучения можно прочитать в моей докторской монографии «Семиотические аспекты перевода и прикладное переводоведение», сейчас же хотелось бы сказать, что в новых для Эстонии обстоятельствах должна была произойти смена ориентации перевода с принимающей на исходную культуру. Я полагаю, что в советское время в переводе, ориентированном на общесоюзную аудиторию, снимались национальные особенности оригинала. У меня до сих пор хранятся «Антологии Советской поэзии», где тексты разных авторов, переведенные с разных языков, представляющие разные культуры были абсолютно неотличимыми. Дело, как представляется, было в переводческой установке – представить факт наличия литературы на данном языке, а поскольку чаще всего все переводы со всех языков по подстрочникам делали одни и те же авторы, они и выходили одинаково безликими, что не могло не льстить «большому брату». Перевод ведь прекрасный способ сделать что угодно с другой культурой, в том числе – показать ее ущербность по сравнению со своей. Чаще это делается невольно, поскольку хороший перевод сделать трудно, а иногда работает и сознательная идеологическая установка. Переориентирование (или изменение установки) переводов должно было произойти и связано с тем, что они делаются для русскоязычных читателей, живущих в стране, читатель может (я бы рискнул сказать – должен!) узнать нечто о другой культуре, менталитете, а не получить еще один «никакой» текст, который мало чем отличается от средних русскоязычных текстов. Представляется, что в ситуации, когда национальные культуры уже сформированы, перевод, который сохраняет «национальность» текста, является предпочтительным, поскольку он дает возможность познания «другости» и этим интересен.

Я пришел к убеждению и попытался обосновать:
• что оптимальных переводов может быть много, причем оптимальность перевода определяется, в том числе, и прагматической задачей, стоящей перед переводчиком;
• что переводы для читателей, знакомых с языком и культурой оригинала, и для читателей, которым они неизвестны, должны выполняться по-разному;
• что совпадение систем стихосложения в эстонской и русской культурах, ставшее возможным благодаря общему античному культурному наследию, определяет переводимость поэзии даже при том, что языки принадлежат к различным языковым семьям и создают всяческие помехи переводчику;
• что наиболее перспективным является перевод интерпретативный, а выполнять его должен переводчик понимающий;
• что при этом переводчик понимающий должен рефлектировать не только над конкретными текстовыми явлениями, но и над собственной переводческой позицией, именно поэтому мною и предлагаются среди критериев перевода жанровость и адресность перевода;
• что перевод по сути дела является фиксацией понимания оригинала, выполненной средствами иного языка.
Что касается организации работы школы-студии, то она довольно гибкая. Это и встречи-лекции, и встречи-семинары, и постоянное дистантное обучение (спасибо Интернету), которое позволяет общаться с каждым и со всеми одновременно. Студийцы усваивают теоретические положения, а на практике занимаются не штудиями, а переводят то, что позднее входит в сборник. Так в 2001 г. школой-студией был выпущен двуязычный детский сборник «Loe veel! – Почитай ещё!», а в последние 3 года мы работаем над очень большим «антологийным» проектом «Эстонский писатель-шестидесятник», который составлен из произведений писателей «кассетного поколения». Правда, в этом году проект несколько застопорился по довольно прозаической причине: Култууркапитал прекратил его финансирование, т.е. исчезла возможность ездить на встречи со студийцами (а они живут и работают в самых разных частях Эстонии), арендовать место для встреч и работы в Таллинне, приглашать лекторов, закупать справочную литературу, хоть скромно, но оплачивать труд руководителя школы-студии и т.д. Так что сегодня мы работаем «на общественных началах», но работа над проектом, надеюсь, будет завершена.

Будучи специалистом по переводу, Вы прочитываете и анализируете уйму переводных книг с эстонского. Что можно сказать о качестве переводов сейчас в сравнении с прошлыми годами?

Недобросовестно выполненных переводов, к сожалению, всегда бывает больше, чем качественных. Не хочется затруднять читателя статистическими выкладками. Переводов с эстонского на русский стало в принципе меньше и по вполне понятной причине: аудитория не только сменилась, но и многократно уменьшилась. Парадокс, но с отменой цензуры, похоже, отменили и понятие качества выполняемой работы, зачастую переводчик, в лучшем случае, передает самый общий смысл текста. И это понятно. Сегодня практически ни одно издательство не выпускает переводных (на русский язык) книг на свои средства, а получает их из разных фондов, поэтому выпуск книги сегодня – это своеобразное «осваивание средств». Если всё оплачено заранее, то книга не обязательно должна быть переведена качественно, даже в реализации тиража издательство зачастую заинтересовано только в принципе – чтоб не лежал на складе. Я, конечно, несколько сгущаю краски, но совсем несильно. Это относится не только к художественной литературе. Появилось много новых видов переводов, не востребованных ранее: публицистическо-информационный, научно-популярный (учебники и методическая литература), технический, юридический, медицинский, рекламный и т.д. Но уровень владения материалом (а абсолютных универсалов не бывает или почти не бывает) и еще в большей мере уровень владения техникой перевода, мягко говоря, оставляют желать лучшего.

Как Вы можете охарактеризовать нынешний эстонский русский литпроцесс и что она может дать другим языкам и культурам?

Меня радует уже то, что по-русски в Эстонии, по-прежнему, пишут. И это сегодня, в наше сверхрациональное время, когда всё (или почти всё) имеет свою цену, и литературные занятия точно не только не обогатят, но и не накормят. Вспоминая В.Маяковского, «...значит это кому-то нужно». Что же до процесса, то благодаря тому же Интернету, у нового поколения появилась возможность участвовать в процессах, выходящих далеко за указанные Вами локальные рамки. Что огорчает (как и раньше), так это то, что пишущие люди объединяются не по общности мировоззренческой, эстетической и т.д., а по территориально-взаимосимпатичной, что ли. Это лучше, чем не объединяться вовсе, но недостаточно, чтобы говорить об эстонском русском литпроцессе как о явлении.
Эстонская русская литература может предложить другим литературам свою инакость, свою одновременную принадлежность двум культурам и непринадлежность целиком какой-то одной из них. Наш уникальный опыт, наконец. Мы не «парижская нота». Я сейчас даже не о литературных качествах, проживающих в Эстонии русских авторов. В Париж (Прагу, Берлин, Лондон, Нью-Йорк и т.д.) приехали сложившиеся личности, которые дальше только «матерели». Назовите мне, пожалуйста, русских писателей-эмигрантов второго поколения, т.е. родившихся в эмиграции. Можете назвать? А молодая русская литература Эстонии – это литература Эстонии, но в то же время русская. Это феномен, не имеющий прецедентов. Хотя бы поэтому она просто обязана состояться.
 





Copyright © tvz 2003-2007