ГЛАВНАЯИНФО/INFOАВТОРЫГАЛЕРЕЯХРОНИКА ССЫЛКИКОНТАКТМЕДИА
КАРТА САЙТА ИСКАТЬ ПРИНТ  
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Выходит в последний день месяца


10/2008 (47) (31.10.2008, Тарту)


П.И.ФИЛИМОНОВ

(Заказной рассказ со словом... золото)


Уран

Это письмо вызывающе
финский поэт Вилле Хютинен

All writing is pigshit
Надпись на картине в барселонской галерее MACBA, аттрибутируется художницей как афоризм Антонена Арто.

I

Урсула отварила картофель в маленькой дюралюминиевой кастрюле, начищенной до блеска годами – и её старческими руками. Немного, шесть штук, им как раз хватало на двоих. К картошке полагалось по копчёной рыбине, местного повседневного деликатеса. Антон лично ходил на рынок выбирать рыбу. Благо рынок был в нескольких сотнях метров от дома, и такое расстояние он был ещё способен пройти. С каждой неделей он всё чаще останавливался, всё больше опирался на палку, вся громче кряхтел, взывая – к кому? К окружающим о помощи? К молодым, в том смысле, чтобы полюбовались на своё будущее? К высшим силам, чтобы сжалились и облегчили его участь? Нет. Просто громко кряхтел, ни к кому особенно не взывая. Так казалось легче идти. На рынке он с каждой неделей всё яростнее торговался, выбирая рыбу, вцепляясь последними старческими зубами в каждый выгаданный цент. Правда, с каждой неделей его было всё труднее понимать, говорил он не так чтобы очень разборчиво, чмокал и чавкал, как бывший глава государства, в котором некогда Антон был молодым и обаятельным фрондёром. Добыча этих рыбин – не каждый день, а раз в неделю – являлась теперь единственной мужской задачей, оставшейся на долю Антона. С остальным он уже не справлялся. Всё остальное хозяйство было на жене. У Антона была не жена, а золото.

Так что это был их праздничный ужин. Раз в неделю они ещё могли позволить себе рыбу. В остальные дни обходились картошкой. Или кашей. Или рисом. Но не жаловались – много ли в их возрасте надо?

Отужинав, Урсула и Антон остались за столом. Смотреть друг на друга. Теперь они посвящали этому почти всё своё свободное время. Смотрели друг на друга и ждали.

II

То, что ему досталась не жена, а золото, Антон понял уже давно. Ещё тогда, когда Империей руководил не чавкающий и чмокающий, а усатый и молчаливый, а Антон и помыслить не мог ни о какой фронде. И потому, что страшно было, и потому, что мысли его в гораздо большей степени занимали юные девушки с крепкими ногами, песни под гармонь на нередких тогда деревенских вечеринках и ядрёный духовитый самогон, после которого намного легче было знакомиться с девушками – да и вообще жить. Хотя с Урсулой он познакомился не на вечеринке, точнее, на вечеринке, но уже в городе. Там всё было совсем по-другому. Чинно заходили в клуб юноши в пиджаках и лихо заломленных шляпах – он и не знал, как носить такие. Пили тоже что-то такое, терпкое, тёмное, о котором он не слыхивал. А главное – девушки... какие там были девушки! Они перед танцами – как потом рассказывала Урсула – специально делали причёски (!) и красили губы (!!). Они почти не пили, а если пили, то очень быстро хмелели и становились такими трогательно-смешными и безрассудными, что даже Антону не приходила в голову мысль шлёпнуть их по мягкому месту – способ, которым он безотказно знакомился в деревенских клубах.
- Ты был такой неотёсанный! – смеясь, говорила ему Урсула уже потом, когда они гуляли по ночным площадям города и целовались под цветущими липами.

Он тогда приехал в город учиться в техникум. И его сразу захватила эта новая для него городская жизнь, с пьянящими летними ночами, прогулками с девушками и той новизной молодой удали и свободы, которой не было у него в деревне. Но так было до того, пока он не встретил Урсулу. На субботних танцах, в клубе железнодорожников. Как его туда занесло, теперь уже было и не вспомнить. Кажется, кто-то из приятелей учился в железнодорожном училище и несколько недель зазывал его на танцы в этот клуб, мотивируя тем, что одному ему будет скучно, а он точно знает, что там будет девушка, которая ему нравится. Антон всегда считал себя хорошим другом, но клуб железнодорожников находился на другом конце города. Он долго отнекивался, но в конце концов сдался и пошёл. И не пожалел ни разу. Тот приятель, если Антон ничего не путал, потом стал свидетелем на свадьбе со стороны жениха. Он был одним из первых, кто сказал, что Антону досталась не жена, а золото. Антон, собственно, и не возражал. Дочь вот в мать не пошла, как только подвернулся случай, выскочила замуж за шведа и умотала из родной страны в поисках лучшей жизни. Антон тогда сильно на неё разозлился, а Урсула понимающе улыбалась.
- Человек ищет, где лучше, - успокаивала она Антона. – Это естественно.

Несмотря на проблемы с речью и с ногами, Антон чувствовал себя ещё очень и очень неплохо для своего возраста. Пока не объявили реституцию, и ещё были деньги на врачей, они не уставали нахваливать крепость его организма. Потом, когда объявился хозяин их хутора, и пришлось переехать, денег на любые посторонние расходы не осталось совсем, даже маленькую сумму на визит к врачу приходилось отрывать от тех денег, которые тратились на еду, и Антон перестал ходить к врачам, тем более, что его старый семейный доктор остался там, на старом месте, в больнице, к которой Антон с Урсулой больше не имели никакого отношения. Хотя, по-хорошему, как раз теперь-то и надо бы особенно часто проверяться.

Урсула в своё время практически отучила его от выпивки, за что он теперь был ей особенно благодарен. Не жена, а золото.

III

В конце концов, имена абсолютно несущественны. Их могли звать, например, Анна и Урмас. Или Уризен и Антигона. Или Антонелла и Урбино. Это совершенно неважно.

IV

Урсуле очень долгое время, пока они у неё были, завидовали подруги. «Не муж тебе достался, а золото». Она не спорила. Что правда, то правда. Единственный раз она видела Антона пьяным ещё до их свадьбы, она уже не помнила по какому поводу. Что-то там такое у них случилось с этим приятелем его из железнодорожного, который поначалу тоже пытался ухаживать за Урсулой. Урсула даже принимала его ухаживания. Ровно до того момента, пока не познакомилась с Антоном. Своей наивностью, незахватанностью этот деревенский увалень как-то сразу бросился ей в глаза. Она даже, кажется, сама первая к нему подошла. Надо же. Урсула усмехнулась, вспоминая. Видимо, эта же наивность, прозрачность какая-то, помогла ему потом уладить свои дела с парнем из железнодорожного – как там его звали – настолько, что тот даже был свидетелем у них на свадьбе.

Тогда, когда Антон напился они единственный раз по-крупному поссорились. Урсула даже устроила ему что-то вроде скандала, насколько, разумеется, она была на это способна. Антон вроде бы обиделся на неё тогда, ушёл и не показывался пару дней, так что она аж распереживалась, не слишком ли она с ним сурово. Но потом он пришёл, сказал, что он всё осознал и больше такого не повторится. Был серьёзен. Тогда-то она, наверное, и решила связать с ним жизнь. И не пожалела об этом. Золото, а не мужчина. В этой ужасной истории с реституцией он повёл себя очень достойно. Когда объявился этот хозяин и стало понятно, что с хутора их выселят, причём не только их, но и несколько соседских хуторов, то половина соседей впала в ненужную истерику, бабы ревели сутками напролёт, мужики то хватались за старые ружья, то за верёвки с мылом. Скрежет зубовный и все тридцать четыре удовольствия. Антон вёл себя достойно, собрал вещи, сказал Урсуле, что, раз оно так вышло, ничего не поделаешь. За это она его и ценила, за немужское умение принимать неизбежное.

На то, чтобы снять этот новый дом, ушли почти все сбережения. Они и до этого жили нельзя сказать, чтобы по-царски, а теперь двух скромных пенсий стало хватать действительно только на еду и на оплату коммунальных платежей. И то с этим были проблемы. И здесь Антон не потерял достоинства, а принимал эти куп-де-грасы с твёрдостью и стойкостью. Урсула втайне гордилась им. Это она сама позвонила дочери в Швецию, с рассказом о том, что случилось с родителями, причём не просила о помощи, хотя, конечно, втайне и надеялась, что в дочери проснутся лучшие черты, которые должны же были как-никак достаться ей от отца, и она найдёт в себе желание и возможность помочь родителям. Муж у неё, по слухам, был человеком не бедным.

За все годы их совместной жизни Антон ни разу не дал ей даже повода заподозрить неладное. Он был верен, честен и мужественен. Она любовалась им каждую минуту их совместной жизни, растянувшейся вот уже более, чем на сорок лет. Жили они, конечно, в материальном смысле по-разному. Чаще сложно. Но Урсула про себя всегда считала, что прожили они хорошо.

Теперь дни текли более-менее одинаково. Каждый день Урсула варила картошку. Или кашу. Или рис. Раз в неделю Антон ходил на рынок за рыбой, и она ждала его. Это напоминало ей то время, когда она носила дочь, а Антон один работал на всю семью, уходя из дома рано утром и возвращаясь поздно вечером, с единственной целью, чтобы жена и ребёнок не чувствовали ни в чём недостатка. Золото, а не мужчина.

Потому, собственно, у них и детей больше не было, что Урсула жалела мужа. Не то, чтобы жалела даже, а понимала, что ещё одного ребёнка им на ноги не поставить. С воспитанием дочери, слава богу, они справились. Дали ей приличное образование, девочка ни в чём себе не отказывала, могла себе позволить многое из того, что её родители видели в своей молодости только во сне. Ну, машину не смогли купить, но это уж было выше их сил. Урсула с Антоном простодушно считали, что счастье не в машине, не в шикарной квартире в центре города и не в количестве денег на банковском счету. Они всю свою жизнь, фактически, обходились без всего этого. Дочь была с ними не согласна, как выяснилось. Едва только на горизонте появился этот швед, дочь как с цепи сорвалась. Всё сделала ради того, чтобы охмурить его и уехать с ним в Швецию, к его «Саабам» и автозаправкам.

Антон долго злился на дочь и не разговаривал с ней пару месяцев, что особенно не ощущалось, потому что современными средствами связи старики не обладали и пользоваться не умели. Урсула вздыхала, конечно, тоже, но что уж тут сделаешь. Да и как известно, дочь – ломоть отрезанный, другие же проблемы казались гораздо более насущными. Кого угодно забудешь, когда последние, похоронные накопления уходят на оплату машины по перевозке нехитрого стариковского скарба с насиженного места, на котором прошла почти вся жизнь, на новое, где неизвестно что ждёт ещё.
- Ничего, старуха, - приговаривал Антон, хорохорясь и пытаясь помогать грузчикам таскать мебель, - мы ещё не старые. Накопим ещё, на гробы с кистями-то.

Ага. Накопили, как же. Достойной старости, конечно, хотелось, причём, обоим. Несомненно, оба они считали, что достаточно поработали за свою жизнь, чтобы теперь иметь возможность хотя бы достойно проводить её вечер. Тридцать лет назад, когда Урсула спросила Антона, зачем вся эта смертная пахота, зачем он не бережёт себя, не лучше ли, мол, немного сбавить обороты и пожить чуть-чуть здесь и сейчас, пока ещё есть силы, и возможности радоваться миру, он ответил ей:
- Нет, лучше уже, пока есть силы, как раз работать. А вот в старости, когда уже ничего делать не сможем, будем с тобой с золота питаться. И вспоминать нашу счастливую жизнь.

V

Дочь приехала из Швеции, посетила родителей в их новом доме, посмотрела на их житьё-бытье и сжалилась. Сказала, что это, конечно, невозможно, так жить нельзя, это издевательство и зоопарк. Она возьмёт к себе, но только одного из них. Пусть они правильно её поймут, обоих им с мужем не осилить. Но тот, кого они возьмут, не будет ни в чём нуждаться и проживёт остаток своих дней, как должен жить человек.
- Хоть увидите, как это, - сказала дочь на прощание.

VI

Отужинав, Урсула и Антон остались за столом. Смотреть друг на друга. Теперь они посвящали этому почти всё своё свободное время. Смотрели друг на друга и ждали. Ждали, кто из них первый умрёт.





Copyright © tvz 2003-2007