|
|
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Выходит во второй понедельник месяца
2/2008 (42) (11.02.2008, Тарту)
П.И.ФИЛИМОНОВ
Навеки ваш
Жизнь – она чем примечательна? Она примечательна различными происшествими, которые в ней происходят, и не менее различными случаями, которые в ней случаются. Иной раз проживёшь всю жизнь, оглянешься, а всего-то и было в ней, что несколько происшедших происшествий да несколько случившихся случаев. А больше ничего и не было.
Когда я спросил, как её зовут, она сделала хитрые глаза, покосилась ими на меня и сказала:
- Заноза.
Я уже довольно давно взял себе за правило не удивляться людским прибабахам. Ну мало ли, Заноза так Заноза. Видимо, девушка плотно интернет-зависима, решил я, и может общаться уже и в реальной жизни только под сетевым псевдонимом, сиречь никнеймом. Стереотипы, стереотипы.
- И чем объясняется такой выбор ника? – спросил я.
- А кто тебе сказал, что это ник?
Ну да, конечно. Так вот в паспорте и записано. Заноза Коромысловна Макавеева. Например. Ладно, я не стал спорить. Спорить с интернет-зависимыми, подумал я тогда, занятие бессмысленное и отчасти беспощадное. А нервы дороже. Стереотипы, ещё раз повторю, стереотипы.
К тому же девушка была симпатичная, и я довольно скоро после знакомства стал иметь на неё виды. Если говорить откровенно, я имел на неё виды и до знакомства тоже, собственно, именно поэтому наше знакомство вообще состоялось. Я был довольно вялым мужчиной во всех отношениях. Помимо того, что моим принципом было никогда не удивляться, сподвигнуть меня на какие-либо решительные действия могло только ну очень что-то экстраординарное – в смысле химии, флюидов и магии чисел. Тут вот, видимо, именно оно и приключилось. Я пересилил себя, подошёл и познакомился. Стереотипы.
Кроме всего прочего, Заноза была художницей. Не знаю уж, талантливой или просто очаровательной, но мне казалось, что раз ей не чужды творческие порывы, то у нас, несомненно, что-то может получиться, и у моей вялой самовлюблённости есть шансы. И таки, оказалось, что она обо мне тоже что-то где-то слышала. Тоже – потому что я-то о ней слышал много и из самых разнообразных источников. В основном рекомендовавших мне с ней не связываться. Я тогда ещё подумал, что это они от зависти. Вообще, кому какое до меня дело? Хочу – и связываюсь. Перехочу – развяжусь. Стереотипы в квадрате.
Ага, и она тут же кинулась меня рисовать. Мол, у меня интересная фактура. Какая, на фиг, интересная, пузо пивное и полное отсутствие одухотворённости летящего жеста. Я тогда был довольно неуклюж. Но её это, казалось, нимало не смущает. Она как-то вся загорелась, залетала и стала меня рисовать. Я приходил в её квартиру, которая одновременно была и студией, и принимал разные не слишком удобные позы. А она рисовала меня в разных манерах и техниках. Искала во мне фишку. Ясно, что найти не могла, но упорно пыталась. Меня не напрягало, наоборот. Она мне нравилась, я уже сказал, и всё было прозрачно-понятно. Я приносил вино и промывал ей мозги, позируя. Рассказывал про аксолотлей, про смерть и буссоль, про Мартына Эдельвейса. Я тогда любил рассказывать чужие истории. Я не выдавал их за свои, ни в коем случае, я был честным. Чуть-чуть только выдумывал забытые подробности, придавал, может быть, динамизма. Она слушала, открыв рот, и рисовала меня.
Хотелось физических контактов.
Есть люди – и я их знаю лично – у которых с физическими контактами как-то всё просто до безобразия. Когда им хочется физических контактов, они как-то вот протягивают руки или другие части тела – и нате, пожалуйста – контакт, есть контакт. Всё получается естественно и само собой. У меня же всё совсем по-другому. Я всё время пытаюсь всё обговаривать, решить всё вербально, прежде, чем переходить к действиям. Часто после подобных вербальных обсуждений и контактов-то никаких уже не хочется, так утомляют эти сложные многоступенчатые переговоры. Иной раз они просто не приносят успеха, не все верят во всепобеждающий примат вербальности. И тем не менее, по-другому у меня не получается, я снова и снова вступаю в переговоры – да, зря, да, понапрасну.
Контактов хотелось, и я сказал ей об этом.
- Не стоит, - ответила Заноза, пристально посмотрев на меня. – Не потому, что мне ты противен, ни в коем случае, просто я желаю тебе добра, совершенно искренне. Поэтому – не стоит.
Ага, скажите ещё «запрещено» и надейтесь, что это отвадит потенциальных клиентов. Я настаивал. Даже в какой-то момент получилось так, что я повёл себя навроде тех самых, о которых я выше рассказывал. Я подумал, что, раз уж я всё равно позирую без одежды, то уж теперь-то меня точно мало что остановит. Заноза пыталась отшутиться, но всё же поцеловала меня в плечо. Как-то по-сестрински, без всякой там страсти или что. Ладно, подумал я. Ничего. Это первая ласточка. Сначала плечо. Пусть.
На следующее утро рука у меня отнялась. То есть, она сначала долго болела, жгла, я сразу вспомнил непонятную, но красивую идиому про «антонов огонь». Руку дёргало, крутило, вырывало из суставной сумки и вообще всячески давалось мне понять, что она больше мне не принадлежит. Я натирал её мазями, перетягивал жгутами и эластичным бинтом – ничего не помогало. Какое-то время её так же мучило, а потом она просто онемела и отнялась. Вообще перестала слушаться. Висела дурацкой дубинкой параллельно телу. Не сгибалась. Шевелилась только если пошевелить её другой, здоровой рукой. Хорошо, что рука была левая, и смертельных неудобств её фактическое отсутствие мне не доставило. Ладно, подумал я. Переживём. Пройдёт.
Я не придал большого значения этому происшествию. Точнее говоря, как тут не придать, придал, конечно, потому что рука-то отнялась, но никаких связей у меня не выстроилось. Походил я так, с бесполезно болтающейся рукой, а потом позвонил Занозе, потому что мы договаривались встречаться на очередной сеанс моего позирования.
- С тобой всё в порядке? – спросила она, когда я пришёл в студию и стал принимать позы, в которых она хотела меня запечатлеть на тот момент.
- Вроде бы как нормально всё, - я думал сохранять джентельменский подход и не жаловаться, но тут она стала гнуть мою левую руку, чтобы придать мне какую-то интересную позу, и я заорал.
- А с рукой тогда что?
Пришлось ей рассказать.
- Я тебя предупреждала, - сказала она.
- О чём?
- Что не стоит нам доходить до физических контактов, - при этом сама трогала меня вовсю, на что я и обратил её внимание.
- То руками. Руками нестрашно.
- А как страшно?
- Страшно – губами.
- То есть, то, что произошло с моей рукой – это из-за твоего поцелуя?
- Поэтому-то меня так и зовут.
Она улыбнулась.
- И что теперь будет? – спросил я.
- Ты хочешь всё вернуть? Чтобы рука пришла в нормальное состояние?
- Ну да, очень бы хотелось.
Она подошла и поцеловала меня второй раз в то же плечо. Я опешил, но сказать ничего не сказал. А на следующий день всё прошло. Как и не было. Всё нормально гнётся, работает, тяжести поднимает, небольшие, правда, большие я не рисковал. Пишет даже. Я специально написал несколько слов, ну и что, что левой рукой. Кое-что всё равно можно писать. Каракули, но мне же не разбирать главное, а чам процесс. Идёт процесс – и хорошо.
Больше контактов не хотелось. Я как-то сразу поверил, что всё, что рассказывает эта странная девушка, всё-всё правда. И даже она умалчивает кое о чём. Собственный опыт служил прекрасным подтверждением. Всё меньше хотелось вообще с ней видеться. Инстинкт самосохранения всегда был во мне сильнее, чем самая сильная жажда контактов. Я стал пропускать сеансы всё чаще, всё больше придумывать различных отмазок и предлогов, чтобы не увидеться. И, разумеется, она это почувствовала. Позвонила мне и сказала, что портрет вот-вот будет закончен. Остался только один сеанс. Но на него обязательно надо прийти. Просто вот один последний раз помучиться, и потом она меня отпустит и не будет больше задерживать. Ни в каком смысле. Очень упрашивала.
Я-то добрый в душе. Иду людям навстречу, особенно если они просят. Отказывать трудно. Особенно молодым девушкам. Так вот как-то странно всё. Ну я решил, что в последний раз приду, закончим всё, а потом уже можно будет и дальше двигаться по жизни. Забыть, как и не было её. Потому что ну опасно же. Здоровье-то, его не вернуть.
В процессе сеанса она вызвала меня на разговор.
- Значит, я тебе больше не нравлюсь?
- Это почему ты так решила?
- Ну, раньше ты сам напрашивался на встречи, телефон обрывал. А теперь тебя приходится чуть ли не насильно затаскивать. Вот я и делаю вывод, что надоела тебе. Или ты испугался?
- Чего бы это?
- Не чего, а кого. Меня.
- Да не боялся я. Просто дела, закрутился, вот времени и стало меньше.
- А напрасно.
- Напрасно что? – мне было не очень удобно стоять в той позе, в которую она меня поставила, и, в том числе и поэтому, разговор начинал меня напрягать.
- Не боишься напрасно.
- То есть, ты меня пугаешь?
- Не то чтобы.
Мы помолчали какое-то время. Я стоял и тяжело дышал от неудобства. Она продолжала меня рисовать.
- Самое страшное знаешь что? – спросила она через некоторое время.
- Нет, - честно ответил я, полагая, что страшнее того, что от её поцелуев отнимаются части тела, уже вряд ли что-нибудь может быть.
- Самое страшное – что ты мне успел понравиться.
- Так что же тут страшного?
- А то, что я не привыкла, что меня вот так вот можно бросить. Со мной так обычно не поступают. И впредь поступать не будут.
Она неожиданно быстро подошла по мне и ласково поцеловала меня в лоб.
- Теперь ты в любом случае придёшь ко мне ещё раз. Хотя бы потому, что жить захочешь, - и она мило улыбнулась.
Я тогда-то, конечно, сбежал по-быстрому. Собрался, почти сразу, не затягивая, не закончив сеанса, и пулей вылетел из студии.
А теперь я думаю, что она права. Приду, никуда не денусь. Голова начинает болеть... |
|
|
 |
