|
|
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный журнал литературы, искусства и жизни
Выходит во второй понедельник месяца
2/2008 (42) (11.02.2008, Тарту)
НАТА СУЧКОВА
Родилась в 1976 в Вологде. Редактор и издатель выходившего в городе литературного альманаха-индикатора «Стрекоза». Стипендиат фонда Альфреда Тёпфера и Русского Пен-Центра 2000 года. С 2002 года живет в Москве. Публиковалась в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Новая Юность», альманахах «Вавилон», «Алконостъ», «Илья», «Свеча», сборниках «Нестоличная литература», «Время Ч», «Девять измерений» и др..
***
1.
Точно воду воздух пробуя: неслышно, настороженно,
Точно воду, воздух пробуя, страшится всколыхнуть,
Опускает ноги белые на облако творожное,
И по белому творожному начинает путь.
Помнишь виллу Монфлери, камушки в бассейне,
И тот – глаза закрой – подмосковный пруд?
А теперь вокруг тебя берега кисельные,
И под ними в синеве голоса плывут.
Голоса плывут внизу - смазанные дальние -
Голоса, как паруса, на семи ветрах,
И несет она в руках легкие сандалии,
И пружинит в облаках каждый легкий шаг.
2.
На этом месте в книгу заложена бумажка -
Обычная бумажка, истертая до дыр,
На этом месте в книге еще немного страшно,
И гречневая каша на вилле Бельведер.
На этом месте жизни еще надолго хватит -
Двадцатая страница, но Ян уже болел,
На этом месте парус качается, как платье,
Как шелковое платье вокруг твоих колен.
На этом месте мир, как окна, занавешен,
На этом месте дом бамбуком обнесен,
А снится, что нашла большую сыроежку
В Малаховке, в бору, и мокнешь под дождем.
И ищет целый двор великую пропажу -
Заблудшую тебя в нахмуренном лесу,
И ясно, что найдут, и страшно, что накажут,
Но сладко, что разбудят не раньше, чем спасут.
Девятое, мистраль, больной соленый ветер,
Затихли голоса ушедших в синема,
Наверх несут письмо в коричневом конверте,
Потом звонок. Потом – зима, зима, зима…
***
Как бы такую штуку на берегу проделать:
Верное слово галькой выложить на песке.
Доктор идет в купальню, доктор проснулся в девять,
И преломляют солнце стекла его пенсне.
И пусть последним станет слово: будем!
Я это море точно книгу перечла,
Меня, как прежде, умиляют люди,
Которые купаются в очках.
Которые прикладывают ухо
Послушать хрип в его больной груди
И смотрят так печально-близоруко,
Что непременно нужно их спасти.
И вдоль волны за ними вплавь бросаться,
Ловить очки: держи, держи, уносит!
И трогать след, который вот остался,
Как маленький рубец, на переносье.
***
вот идет человек – голова на плечах,
из тех, что в детстве хотят на врача,
и такая чепуха лезет в голову.
мелко-мелко, как капли в бейсболку стучат,
догоняет на острых своих каблучках,
а потом - голова оторвана.
он плывет на облаке, как в дыму,
на руках голова с пятаком во рту,
под ногами - антенны, шпили,
он с тревогой думает: я умру,
и опять какую-то чушь, муру,
почему ее не пришили?
почему-то сказку о колобке,
я творен на крови и молоке,
в ординаторской включен телик,
васильки на выцветшем лежаке,
дремлет доктор и руки его в муке,
а не то, что в детстве хотели.
***
Катят, и катят, и катят
по воде мороженной, засахаренному льду.
(Гипотенуза и катет,
кроличья шапка на лбу,
Гипотенуза и катет,
а между ними – пунктир,
В ранце тяжелом тетради,
яблоко и транспортир,
В клетку тетради, в полоску –
много чего в них пиши.)
Катят твои двухполозки,
точно карандаши,
Катят по белой бумаге
северной тихой реки…
а потом ты живешь во праге
или как собака на сене
или на другой воде
например на эльбе
читай на лабе
иногда и вовсе везде
раз в году приезжаешь к маме
тыща верст на ее могилу
и идешь к реке через силу
и идешь по льду как по льду
а потом и вовсе ко дну
***
Огромный сад, заросший сеткою-рабицей,
Какая летом попадет в нее рыбица?
Какое яблочко тебе глянется,
Такое сразу в твою руку и снимется.
Ну а пока здесь холода лютые,
Дымки печные, петухи леденцовые
На неподвижных золотых флюгерах
Из-под крыла и головы не высовывают.
И никаких грибников-дачников,
Панамок белых, рыбарей в кепочках,
Лишь раз в неделю молчаливые мальчики
В сельмаг соседний уезжают за хлебушком.
И на буханке, как жестянке заржавленной,
Громокипящей, тарахтящей, воскресной,
Привозят бабкам по буханочке ржаного,
А деду – кое-что интересней.
Морозен хлебушек, буханочки твердые,
Так звонко, молодо – не властно и времечко –
Сильнее, чем я здесь гремлю ведрами,
Перекликаются и брякают мелочью.
И наполняется заря медом,
И через край на землю сонную льется,
И льдом подернется вода в ведрах,
Пока до дома донесешь от колодца.
***
Дачник мой август, тетрадь на столе,
В ней по линеечкам ходят трамваи,
Я к твоим буквам язык прижимаю,
Но за щекою поет карамель.
Тут, за щекою, поет, говорю,
Дырочкой хрупкой, стеклянной, глубокой,
Яблочным розовым треснувшим боком,
Как здесь вместиться еще букварю?!
Но на минуту всего повзрослеть -
В сладкой слюне карамелька растает,
Дачник мой август тетрадь пролистает,
Встанут трамваи и нечему петь.
***
она выдыхает слова и лишается жала
смотреть наглядеться никак о увы ненаглядно
она выдыхает слова так наглядно
что жалко
вдыхать если рядом
они повисают в картинках из комиксов
словно
то облако есть а не слово
они невесомы
их сложно пустить на прокорм
они как поп-корн
она выдыхает слова
выдыхается чахнет
и то что на о или а
абрикосами пахнет
и жарко
и котится по небу мир
она выдыхает слова
и я подношу зажигалку
она как факир
она выдыхает слова
но они превращаются в дым
Снегири
Она говорит: магазин «Лора»,
по херу, говорит, на рифмы.
Она говорит: ну где вы там, скоро?
Типа, nokia connecting people…
Белые снеги.
Белые снеги над нами.
Ты покупаешь парламент,
дальше – он тает
между твоими губами,
дальше – я таю.
Снег на экране,
дальше - все знаю,
с нами, не с нами -
снами, холодными снами.
Я понимаю – поздно,
белые снеги мерзнут
корочкой на губах.
Все идет нах.
Белые снеги.
Белые снеги над нами.
Ну же, следи за губами!
Ну же, бери меня, ну же – беги!
Ну же, под этим снегом,
под следа горячим последом
я глубоко – на дне...
В спину ударит песня,
воздух замрет на месте,
в горле, как в лодке, узко -
странно звучит (по-французски)
это ее ж/д.
Белые снеги фоном,
облаком над платформой
слово парит: Paris.
Поезд идет в Снегири. |
|
|
 |
