ГЛАВНАЯИНФО/INFOАВТОРЫГАЛЕРЕЯХРОНИКА ССЫЛКИКОНТАКТМЕДИА
КАРТА САЙТА ИСКАТЬ ПРИНТ  
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный еженедельник литературы, искусства и жизни
Выходит по понедельникам


25/2007 (10.09.2007, Тарту)


ОЛЬГА ТИТОВА


К фотографиям друзей

Ю.В.
С.С.
Г.К.


ПОЭТЫ СТАРЕЮТ ПЕРВЫМИ
И НЕ УМИРАЮТ СОВСЕМ
...........................................
Друзья! Вы и вправду осунулись,
скоро вас догоню.
Какое дело, что женщина –
что вы мужчины – что вы –
старше, что средний – к ангелам
отправился раньше всех?

Родные! Муки окончатся,
лучшую книгу – в залог,
и там уже будем молоды
вместе, не по частям.
Подойду, как сегодня, в розовом,
каждого обниму,
уже не будет ни ревности,
ни смысла скрывать, делить.

Тогда уже всем откроется:
ПОЭТЫ НЕ МОГУТ СТАРЕТЬ,
а только старше становятся,
а только лучше
...........................
а вас
люблю не всех одинаково,
а каждого больше всех!

28 апреля 1999


Посвящение Салон-театру Даяна Ахметова

Канарейка, безмолвный жилец
дома Даяна,
где поют и пьют, собирают дар –
подаянье,
запоешь когда, засвистишь, всех нас
пересилив свистом,
и в ответ тебе запоет метель
в поле чистом?

Ты молчишь, хотя родилась певицей,
твой дар – молчанье,
здесь играют в цирк, здесь каждый вечер
звенят ключами,
Собирая пир, расточая дар –
воздаянье.
Что за птичка ты, что встречаешь нас
у Даяна?

А Даян молчит, не поет совсем,
подавая кофе,
по-хозяйски прост, незаметен здесь,
ни анфас, ни в профиль.
И не русский он, не эстонец он,
не татарин,
за заслуги наши незнамо в чем
нам подарен.

Канарейка, безмолвный жилец
дома Даяна,
где поют и пьют, и играют в цирк
постоянно,
ты подпела раз – вот тому, с гитарой
и той, с бандурой,
и совсем затихла – как видно, чтоб
не считали дурой...

Март – сентябрь 1999


На отъезд в Германию таллиннского поэта В.Ш.

Ничего я не придумала умнее:
подарила некрещеному икону.
Пусть хранит его от горя Преподобный,
пусть его окрестит Бог: Ему виднее.

Как от рисовых полей без риса
нам в Германию уехать как на дачу?
пусть помилует жену его Раису
и меня помянет грешную впридачу.

Все неправда: оказался православный,
а икону все равно не подарила.
пусть мне скажет ребе Мотл самый главный,
что я вере предков изменила.

Лето 2001


Стихи о Галине Гампер,
петербургской поэтессе


Галина не такая, как другие.
Мы понимаем, глядя на Галину,
что то, что мы с тобой зовем «проблемы»,
на самом деле вовсе не проблемы.

Давно, не год, не два, всю жизнь с рожденья
живет Галина в кресле инвалидном,
и даже ручку иногда держать не может,
и за нее другой дает автограф.

Всегда не слушались Галину руки
и не ходили ноги; а зато
Галина удивительно свободна,
свободнее, заметь, чем мы с тобой.

И делать может то, что мы не можем:
задать на вечере из публики вопрос
и попросить заезжего поэта
порассказать про радио; и это
покажется его подружке странным.
Что до подружек ей? И что до тех,
кто из фольги, из жести, из железа?
Кто поэтесса – но не человек?

Я говорю: пойми, как это грустно,
ни погулять, ни покутить, ни личной жизни.
Мне говорят, что у Галины был любовник,
прекрасный человек; да жаль, погиб случайно.
И я охотно верю: это значит,
что хорошо мужчинам рядом с ней.

Что со здоровыми так не бывает,
что ей порой так хочется взлететь,
как никогда не хочется здоровым.

…То говорят, что у нее стихи плохие.
«И в Новом Свете дождь, и в Старом Свете».
По крайней мере, строчка хороша,
и хороши другие – и не строчки,
а целые стихи. Не все – не все
останутся, наверно, для потомков.

Но даже если просто захотелось
ей быть поэтом, – это все равно
Галинин подвиг, тем славнее, чем труднее
ей было стать поэтом. Ведь могла
вообще никем не стать, озлобиться, замкнуться,
а вместо этого открылась – небесам,
траве, листве, деревьям. Людям – многим.
Настолько многим, что от посвящений
пестрит в глазах.

…Галининым глазам
не привыкать к сочувствию и фальши.
К фальшивому сочувствию, к фальшивой
и снисходительной улыбке:
«Ей легко...
Быть легче одаренным инвалидом,
чем гениальным грузчиком».
Возможно.
В обоих случаях ты сам источник рифмы.
Тебя другие только подтолкнут.

Ноябрь 2001


Писателю Олегу Постнову

Я некрофил в саду воспоминаний,
я сумасшедший, может быть, маньяк.
Когда раскрылась дверь в страну желаний,
не знаю я, не вспомнить мне никак.

Из тесной клетки вырваться на волю
и вновь попасть в проклятую тюрьму –
не слишком, скажем так, благая доля,
что милому досталась – моему.

Что твой герой живет в его квартире –
довольно справедливо. В этом – крест,
какой обрел на Нью-Кросс-Роуд, в лучшем мире,
наш общий друг вдали от этих мест.

Как я завидую, что ты – мужчина,
что вы – друзья, что нет меж вами распрь!
В ковбойской шляпе, улыбаясь без причины,
на снимке ты герой – Париж, Техас!

Такой другой – так на меня похожий,
по чувству, по созвучью, по мечте,
ты, мой двойник, коллега и прохожий,
ужели в той же маешься тщете?

Не умереть от мысленного СПИДа
почти что невозможно, − сплошь больны
потомки вымирающего вида,
на воздержание обречены.

Я знаю, вижу, что за этим – тайна
безумная – что у тебя внутри
печаль не остывает, точно чайник,
лампадкой негасимою горит.

Но только все твоим согрето взглядом,
твоим волшебным сглажено пером.
Любовь к путане, колдовство – все это рядом,
но не к тому, чтоб путать зло с добром.
………………………………………..
И я люблю не менее безумно,
чем твой герой. И если он умрет,
я поступлю не более разумно,
уйду в подвал – в пещеру – в тот народ.

И только вспоминается прогулка
извечная поэтов – по местам,
где каждый вздох аукается гулко,
где нет героев и прекрасных дам.

Когда, не веря воскресенья чуду,
ходили мы по кладбищу – тогда
мы поняли, что тело не для блуда,
что тело для рожденья и труда.

И каждый камень говорит: покайся!
И каждый любящий – немного некрофил.
Но только я прошу: не отрекайся,
Не говори: я так не говорил!

Осень 2002 - зима 2003


Проект памятника Бродскому

С лицом патриция –
и в пиджаке тридцатых
(на обшлагах протерлись рукава)
стоишь без галстука
и в брюках вечно-мятых,
и сонно плещет возле брюк твоих Нева.

Так ты стоишь,
ни молодой, ни старый,
как памятник
(ах, нет:
уже без всяких «как»),
венецианские мне навевая чары.
Твой профиль римский,
твой поношенный пиджак…

Май 2006


***
tКто это, кто это, шустрый такой и такой печальный,
стен касаясь едва, в длинном пальто,
с сумкою чёрной, с камерой дигитальной,
с мыльницей и мобильником – кто он, кто?

Светлан Семененко. 2005 г.



Самый мокрый май оплакивает поэта,
и на всех деревьях распустились венки,
и на бледном небе весна, устремляясь к лету,
зажигает поминальные огоньки.

Наклонилась к земле трава, отпевают птицы
(на рассвете заливается звонкий хор);
что мешает ему, скажи, хотя бы присниться,
только б знать, что продолжается разговор?

Выйдешь в город – нет не пройденного им закоулка,
старый парк его запомнил, и те дома,
что любил фотографировать на прогулке,
те зеркальные, что сводят меня с ума:

вот я вздрогну, улыбнусь знакомому звону,
вот он вывернет из-за угла в длинном пальто…
Все неправда, и давно молчат телефоны,
скоро месяц, как не видел его никто.

Без него сменяться будут циклы природы:
тополиный снег, отчаянный листопад…
У меня, однако, Покров в любую погоду,
вот и справа, вот и слева мне говорят:

был он здесь и здесь, два кадра сделал у храма,
Всем Скорбящим поставил свечку, спустился вниз,
а на Ратушной повстречал какую-то даму,
и они прохожего кликнули, вместе снялись.

Только все же он не такой: как Пушкин в крылатке,
так и он неузнаваем в красном кашне,
и смешная шляпа его всегда не в порядке,
как при жизни… и это всё – привиделось мне.

Май – сентябрь 2007





Copyright © tvz 2003-2007