ГЛАВНАЯИНФО/INFOАВТОРЫГАЛЕРЕЯХРОНИКА ССЫЛКИКОНТАКТМЕДИА
КАРТА САЙТА ИСКАТЬ ПРИНТ  
НОВЫЕ ОБЛАКА ISSN 1736-518X
Электронный еженедельник литературы, искусства и жизни
Выходит по понедельникам


1/2007 (15.01.2007, Тарту)
 
 
ПРОФЕССОР ИСАКОВ:
РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ЭСТОНИИ НУЖНО УДЕЛЯТЬ БОЛЬШЕ ВНИМАНИЯ!


Редактор журнала «Новые облака» Игорь Котюх беседует с профессором Исаковым о русской литературе Эстонии и жизненном пути ученого.

Сергей Исаков: справка

Родился в 1931 году в Нарве. В 1954 году окончил Тартуский государственный университет по специальности русская филология и остался работать на кафедре русской литературы ТГУ. Вся педагогическая и научная деятельность Исакова связана с университетом. Является председателем правления и научным руководителем Русского исследовательского центра. Посвятил себя исследованию русской литературы и творчества русских писателей в Эстонии.


Игорь Котюх: Сергей Геннадиевич, Вы известны как автор многочисленных работ по истории русской культуры (литературы) Эстонии времен Первой Республики. Что привело Вас к этой теме?

Сергей Исаков: Я принадлежу к старшему, уже почти исчезнувшему поколению так называемого старожильческого русского населения Эстонии, т. е. тех русских, которые жили здесь, на эстонской земле, еще в досоветский период, в годы первой Эстонской Республики и укоренились в ней. В Эстонии тех лет проживало свыше 90 000 русских. У них была своя, довольно многочисленная и сильная интеллигентная элита, состоявшаяся большей частью из эмигрантов. Они создали свою интересную литературу, которая внесла ощутимый вклад в культуру и литературу Русского Зарубежья 1920-1930-х гг. Судьба большинства «старых русских» была печальной: интеллигентная элита пала жертвой сталинских репрессий, некоторым пришлось эмигрировать на Запад (часто это была для них уже вторая эмиграция), в советское время к ним относились с подозрительностью. Тема «Русские в «буржуазной» Эстонии, их культура и литература» фактически в советскую эпоху находилась под запретом. О них сначала, при Сталине, вообще нельзя было писать, позже было сделано исключение для нескольких имен – Игорь Северянин, Борис Вильде. Мне всегда было как-то очень обидно за старшее поколение здешних русских, за то, что об их самоотверженной деятельности на ниве науки, культуры, литературы, искусства абсолютное большинство жителей Эстонии ничего не знает. К тому же каждого настоящего исследователя всегда влечет к себе еще неизученное, неисследованное, нечто такое, где ты можешь сказать свое слово, стать первопроходцем. Тема «Русская культура в Эстонии (1918-1940)» была, что называется, tabula rasa, т. е. абсолютно неисследованной. Я потихоньку, не афишируя своих занятий, стал заниматься изучением названной темы еще в советские годы, благо в сравнительно либеральной обстановке тогдашнего Тарту это было все же возможно. К этой работе я стал привлекать и студентов, занимавшихся в моем семинаре по русско-эстонским литературным связям.

В годы же перестройки и в первые годы независимой Эстонской Республики эта тема стала даже в какой-то мере актуальной – и в плане научном, и в плане общественном, общекультурном. Здешние русские стали осознавать трагические последствия полного разрыва со старой русской культурой в Эстонии в советский период, когда как бы распалась связь времен. Начались поиски своих корней, восстановление старых культурных традиций. Не будем преувеличивать: подобная тенденция характерна для ничтожно малой части здешнего русского общества, большинство совершенно равнодушно относится к старой культуре, к восстановлению старых культурных традиций да многим – и вообще наплевать на всякую культуру. Но мне все-таки хотелось помочь тем немногим, кто проявил интерес к истории местной русской культуры и литературы. Да, главное, мне и самому было интересно заниматься всем этим. К тому же в какой-то мере я чувствовал свою личную «сопричастность» ко всему тому, чем занимался, и свою ответственность перед поколениями уже ушедших в мир иной отцов и дедов. Обратите внимание, кому посвящена моя первая книга по данной тематике – «Русские в Эстонии, 1918-1940. Историко-культурные очерки» (1996).

В одном из интервью Вы признаетесь в любви к своему родному городу Нарве. Что есть в Нарве такого, чего нет в Тарту? Чему Вас научили в отчем доме?

Моя любовь к Нарве объясняется просто: в этом городе жили мои родители, которым я всем обязан, в нем я родился, провел детство и юность, учился, в общем – стал человеком. По-моему, для любого нормального индивидуума характерны «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам». Я уже давно не живу в Нарве, но нежные чувства к этому городу сохранились. Сохранился и интерес к прошлому родного города, восходящий еще к годам отрочества. Почти в каждой моей книге есть разделы, посвященные старой Нарве. Жаль лишь, что Нарва мне как-то не отвечает взаимностью: никто никогда не предлагал мне включиться в коллективные проекты изучения Нарвы и ее прошлого, сам же я навязываться не привык…

Сопоставлять Нарву и Тарту – занятие, на мой взгляд, бесполезное: это совершенно разные города.

Вы спрашиваете, чему меня научили в отчем доме? Да всему хорошему, что есть во мне, я обязан отчему дому. Это звучит тривиально, но это так. Пожалуй, лишь один момент я хотел бы отметить особо: к отчему дому, пожалуй, восходит некое начало толерантности во мне, в том числе и национальной толерантности. Нарва всегда была очень многонациональным, «мультикультурным» городом, и это сказывалось на нарвитянах, на их психологическом облике. Мои мама с папой были русскими, но сестра отца вышла замуж за эстонца, а мой дядя, брат отца, женился на эстонке, в которой текла и немецкая кровь. У нас говорили и по-русски, и по-эстонски. Национальных конфликтов не возникало. Все как-то умели интуитивно проявлять терпимость, господствовало взаимопонимание – и это перешло ко мне. Ненавижу любые проявления национальной нетерпимости.

Поговорим о терминологии. Как следует понимать выражение «эстонская русская литература»? В чем состоит ее отличие от собственно русской и, скажем, эстонской русской советской литературе?

«Эстонская русская литература» – как-то плохо звучит стилистически. Я предпочитаю пользоваться другим выражением – «Русская литература Эстонии». Это совокупность творчества русских авторов, проживающих в Эстонии. В ранний советский период не было особой необходимости употреблять такой термин: творчество русских советских писателей в Эстонии в 1940-1950-е гг. в принципе ничем не отличалось от творчества русских советских писателей в других республиках СССР. Вводить в употребление этот термин есть смысл только тогда, когда творчество русских писателей в Эстонии начинает заметно отличаться от творчества русских авторов, скажем, в Российской Федерации. Они живут в другом – инонациональном и иноязычном – окружении, перед ними встают иные, чем в России, проблемы, на них воздействуют иные жизненные факторы. Даже если русские авторы не очень знакомы с эстонской культурой и литературой, все равно окружающая их обстановка, духовная атмосфера не может не влиять на их мироощущение, на их творчество. Это можно было заметить уже в творчестве русских авторов, живших и работавших в Эстонии в 1930-е гг. В наши дни процесс создания особой русской субкультуры в Эстонии, особой литературы русских из Эстонии только начинается, но я уверен, что он идет. Кто интересуется этой проблемой, рекомендую обратиться к моей статье «Размышления о будущем русской культуры в Эстонии», помещенной в книге «Очерки истории русской культуры в Эстонии» (Таллинн, 2005). Там изложена моя точка зрения на происходящие сегодня в Эстонии процессы. Само собой разумеется, я не претендую на истину в последней инстанции, со мной можно и не соглашаться…

Известно, что у всякого ученого есть еще и академическая семья. Кто Ваши учителя и ученики? Есть ли среди них те, кто Вам особенно дорог?

Мне пришлось учиться в Тартуском университете в те годы, когда в его стенах еще не сформировался знаменитый центр по изучению русской литературы и позже семиотики, прославивший Тарту на весь мир. Но на последних курсах мы уже слушали лекции Юрия Михайловича Лотмана, который в те годы был лишь скромным преподавателем-почасовиком, даже не состоявшим в штате кафедры русской литературы. Мне посчастливилось стать, пожалуй, первым – по счету, не по значению! – учеником Юрия Михайловича. Вообще-то официально научным руководителем моей дипломной работы на предложенную, кстати, Юрием Михайловичем тему «”Арзамас” и декабристы» был доцент Б. В. Правдин, но он постоянно болел, большую часть времени проводил в больнице, и кафедра русской литературы попросила Ю. М. Лотмана быть неофициальным, но реальным моим руководителем. Дипломное сочинение, заслужившее высшую оценку, было написано под его руководством. Это была первая дипломная работа в университете, фактическим руководителем которой был Ю. М. Лотман. Считаю именно Юрия Михайловича своим учителем, правда, всегда добавляю при этом, что я – ученик «досемиотического» Лотмана. И кандидатскую, и докторскую диссертации я писал самостоятельно, без научного руководителя, но всегда имел возможность консультироваться с Юрием Михайловичем, и вообще постоянное, на протяжении многих десятилетий общение с ним дало мне очень много, в наибольшей степени способствовало формированию меня как ученого, хотя тематика моих исследований была в большинстве случаев далека от того, чем занимался Юрий Михайлович (впрочем, у нас есть несколько совместных публикаций). Он был столь многогранной с энциклопедическими познаниями личностью, что мог оказать помощь при работе над любой филологической или культурологической темой. Но дело не только в этом. Не менее, а может быть, даже более важно, что, как я сейчас понимаю, Юрий Михайлович сыграл решающую роль в утверждении моих представлений о том, что такое подлинная наука и каким должен быть настоящий ученый.

Что касается «академической семьи», то таковой для меня опять же в течение длительного периода была кафедра русской литературы Тартуского университета, на которой я проработал почти сорок лет – с 1954 по 1992 год, пройдя все ступени академической лестницы: старший лаборант – старший преподаватель – доцент – старший научный сотрудник – профессор – заведующий кафедрой.

Сейчас у меня уже есть и свои ученики. Их, правда, немного. Пожалуй, особенно близка мне Татьяна Кузьминична Шор, научный сотрудник Исторического архива Эстонии, по-моему, один из лучших эстонских архивистов. В последнее время мы часто пишем вместе. Совсем недавно появился наш общий труд «Российские императоры и императрицы на эстонской земле». Его стоило бы выпустить отдельным изданием. Из молодого поколения моих учеников назвал бы нарвитянина Романа Абисогомяна. Как жаль, что он не имеет возможности работать по специальности!

От Вас можно услышать, что русская литература Эстонии времен Первой Республики зачастую интереснее и сильнее нынешней, создающейся в восстановившейся независимость Эстонии. В чем преимущество одной и недостатки другой?

Действительно, пару раз в своих работах я высказывал такую мысль. Но это утверждение, честно говоря, не базировалось на специальном исследовании – детальном сопоставлении русской литературы нынешней Эстонии с той, что была в 1920-1930-е гг., поэтому ответить на Ваш последний вопрос не берусь. Основывался же я на простом факте: в эстонской русской литературе времен Первой Республики было, по меньшей мере, тридцать писателей, заслуживающих внимания, из них многие представлены в сводных антологиях русской эмигрантской поэзии; сейчас в современной русской литературе Эстонии я насчитываю не более десятка таких авторов, из которых широкую известность имеет, пожалуй, лишь один – М. Веллер. Между тем в 1920-1930-е гг. в Эстонии проживало 92 000 русских, сейчас же – около 400 000…

Недавно вышла в свет книга писателя и художника Карла Карловича Гершельмана (1899–1951), русского эмигранта, проживавшего в Эстонии и Германии. Вы редактировали этот почти 400-страничный том, ставший даже для Вас открытием. Насколько хорошо изучено творчество русских литераторов, творивших в Эстонии в 1918-1940 годах?

В творчестве русских литераторов, живших и творивших в Эстонии 1920-1930-х гг., еще немало неизученного. Нет углубленного анализа творческого наследия многих из них, не определено их место в общей картине литературы Русского Зарубежья тех лет. Очень интересно было бы сопоставить русскую литературу Эстонии с близкой к ней русской литературой Латвии. Может быть, в таком случае удалось бы выявить общие черты балтийского «региона» в литературе Русского Зарубежья. Но такая работа не проделана. Даже жизненный путь ряда авторов еще не прояснен. Приведу два примера, которые вместе с тем показывают сложность исследовательской работы в этой области.

В составленную мною антологию «Русская эмиграция и русские писатели Эстонии 1918-1940 гг.» (2002) включены рассказы интересного прозаика Бориса Михайловича Назаревского. В биографической справке о нем отмечается, что сохранившиеся сведения о Назаревском скудны, год смерти его неизвестен. «По некоторым документально не подтвержденным сведениям Б. Назаревский умер в первые годы немецкой оккупации Эстонии. Существует версия и о том, что он покончил жизнь самоубийством», – писал я. Нельзя сказать, что я не искал данных о Назаревском, обращаясь к самого разного рода источникам – печатным, рукописным и устным; мне удалось разыскать его друга 1930-х гг. Но лишь уже после выхода антологии в свет в одном из домов для престарелых нашлась хорошая знакомая Бориса Михайловича 1930-х – начала 1940-х гг., длительное время находившаяся с ним в переписке, ныне дама весьма преклонных лет. Перед уходом в дом для престарелых она сожгла весь свой архив, в том числе и многочисленные письма Назаревского. По ее рассказу, писатель в начале войны в 1941 г. был мобилизован в Красную Армию и погиб на фронте, под Великими Луками. Однако проверка показала, что в списках погибших в боях под Великими Луками Назаревский не числится. Загадка конца его жизненного пути остается. Но теперь приходится выдвинуть другую версию его смерти. Вполне возможно, что он погиб в числе тысяч эстоноземельцев еще в первый год войны, до формирования Эстонского национального корпуса Красной Армии. Полных и точных списков умерших в этот период до сих пор нет.

Еще более загадочна судьба талантливого русского литератора Ярослава Владимировича Войнова, поэта, прозаика, драматурга, критика, журналиста 1920-х гг. Он был автором сборника стихов «Саркофаг одной весны» (1920), нескольких пьес, из которых одна – «Горюнова радость» – неоднократно ставилась на сцене Ревельского русского театра, большого числа рассказов и очерков, публиковавшихся в газетах. Я даже не осмелился включить его в названную выше антологию (хотя он этого вполне заслуживал), поскольку у меня не было почти никаких биографических данных о нем. Мне казалось, что как-то неудобно вводить в антологию автора, о котором ты почти ничего не знаешь. Судя по всему, Я. В. Войнов был эмигрантом из северо-западников (из Северо-западной белой армии генерала Н. Н. Юденича), жил в Эстонии с 1919 г., работал в редакциях ряда русских газет в Таллинне (наиболее длительное время в редакции «Последних известий»), был ярым противником большевиков. В 1928 г. он, оставшись без работы, без средств к существованию, покинул Эстонию и, если верить газетным сообщениям, уехал в Парагвай. Туда отправлялись многие русские эмигранты из числа бывших офицеров: Парагвай воевал с соседями и нуждался в опытных военных. Правда, большая часть переехавших в Парагвай русских офицеров, обычно не знавших испанского языка и неприспособленных к южноамериканским условиям жизни, вскоре погибла на фронте или скончалась от болезней.

Судьба Ярослава Войнова, естественно, меня очень заинтересовала. Всем своим друзьям и коллегам за рубежом я отправил письма с вопросом, не знают ли они чего-нибудь о Войнове. Через некоторое время я получил ответ от израильских славистов из Иерусалимского университета, которые также были заняты поисками сведений о Войнове. Они выяснили, что в бывшем пригороде бразильского города Сан-Паулу Озаско, с 1962 г. ставшего самостоятельным городом, есть улица, которая носит имя Ярослава Войнова. По моей просьбе друзья из Америки отправили запрос в муниципалитет Озаско. Оттуда пришел ответ на португальском языке, в котором подтверждалось, что, действительно, в 1966 г. одна из улиц Озаско получила имя Ярослава Войнова, но по какой причине она так была названа, они не знают, сведений об этом в муниципалитете Озаско, будто бы, нет…

Я продолжил поиски. Теперь уже мои российские друзья обратили внимание на то, что составителем ряда португальско-русских и русско-португальских словарей, вышедших в 1970-1980-е гг. в московском издательстве «Русский язык», была Наталия Ярославовна Войнова, более чем вероятно – дочь Ярослава Войнова (совпадение отчества и фамилии говорит само за себя, как и португальский язык – государственный язык Бразилии). С помощью знакомых в Москве начались поиски Наталии Ярославовны Войновой, в издательстве был найден ее московский адрес, правда, работники издательства выразили удивление: неужели старушка еще жива? К сожалению, и эти поиски закончились неудачей: по указанному адресу ее не оказалось, следы Наталии Ярославовны как-то теряются. Но я все-таки питаю надежду найти биографические сведения о Ярославе Войнове, а может быть, и его неопубликованные произведения. Вдруг в Бразилии сохранился его архив? Ведь такое случается – сохранился же архив К. К. Гершельмана.

Игорь Северянин является наиболее известным литератором исследуемого Вами периода. О каких других достойных авторах стоило бы знать интересующемуся читателю?

Действительно, из русских авторов, живших в 1920-1930-е гг. в Эстонии, наши читатели – любители поэзии знают только Игоря Северянина. Современный читатель очень плохо знаком или вовсе незнаком с творчеством других русских писателей в Эстонии тех лет. И в этом, скорее, его беда, а не вина. Вышедшие в свое время в свет произведения этих авторов были уничтожены в годы советской власти, лишь немногие попали в так называемый Спецхран, откуда простому смертному получить книгу было невозможно. Книги эмигрантских авторов давно уже стали раритетами, библиографической редкостью, недоступной не только широкому читателю, но даже зачастую и специалистам. В обычных наших библиотеках их попросту нет, в центральных библиотеках типа Национальной они есть, но доступ к ним затруднен. Среди новых переизданий преобладает всё тот же Игорь Северянин. Правда, в России выходили книги еще одного автора из Эстонии – В. А. Никифорова-Волгина, но до наших библиотек они не дошли. Упоминавшаяся выше антология, естественно, включает лишь небольшую часть творчества 23 русских авторов. Появление «Избранного» К. К. Гершельмана, конечно, надо приветствовать. Но это лишь первая ласточка, да и она могла появиться лишь благодаря тому, что ее издание согласились оплатить сын и дочь писателя, ныне пенсионеры, проживающие в Германии.

Кого же из русских писателей 1920-1930-х гг. следовало бы переиздать? Я думаю, что прежде всего двух прозаиков – только что упомянутого В. А. Никифорова-Волгина и В. Е. Гущика. Нарвитянин В. А. Никифоров-Волгин чаще всего изображал мир верующих, трагедию православной церкви и духовенства в Советской России. Его излюбленные герои – «святые люди», праведники. В. Е. Гущик, автор десяти книг (в их числе пяти объемистых сборников рассказов), был мастером малой прозы, которого волновали основополагающие проблемы судьбы России в ХХ веке, вопрос об истоках и последствиях кровавой страшной революции 1917 года. Его рассказы и миниатюры очень разнообразны по тематике да и по форме, хотя в целом В. Е. Гущик тяготел к реалистической манере письма. Он был и одним из лучших писателей-анималистов в литературе Русского Зарубежья. Кстати, небольшой сборник рассказов Гущика о животных готовится к печати в издательстве «КПД». Вообще же стоило бы издать однотомники «Избранного» как В. Е. Гущика, так и В. А. Никифорова-Волгина. Можно было бы переиздать и детективные повести А. П. Мельникова – детектив всегда пользуется успехом у читателей; между прочим, он довольно редко встречается в русской эмигрантской литературе.

Что касается поэтов, то следовало бы познакомить наших читателей со стихами П. М. Иртеля, Е. А. Роос-Базилевской, М. А. Роос, Б. А. Нарциссова, Б. В. Вильде, Б. Х. Тагго-Новосадова, Ю. П. Иваска. Поскольку их поэтическое наследие 1920-1930-х гг. невелико по объему, то, может быть, лучший путь – создание новой антологии, включающей только стихотворные тексты русских авторов, но в несравнимо бóльшем объеме, чем в нашей антологии 2002 года, где кроме поэзии была представлена и проза. Впрочем, Б. А. Нарциссов и Ю. П. Иваск продолжили свою литературную деятельность во второй эмиграции – в Америке после Второй мировой войны. Для нас интересно и их позднейшее творчество, тем более, что в нем нередки поэтические воспоминания об Эстонии, эстонской природе и эстонском языке. Поэтому можно было бы издать и их однотомники «Избранного», включающие как произведения 1920-1930-х гг., так и более поздние. Отдельного издания заслуживают Б. К. Семенов и М. В. Карамзина, ставшие жертвами сталинских репрессий. Это, так сказать, программа–минимум. О бóльшем пока нечего и думать.

По долгу службы Вы вынуждены читать как научную, так и художественную литературу. Как часто при этом возникает конфликт интересов, когда нейтральный исследовательский подход сталкивается с субъективным отношением к тексту?

К сожалению, в последние годы я несравнимо чаще читаю научную, чем художественную литературу. Круг моих научных интересов в последние 15-20 лет всё более сосредотачивается на истории культуры, на культурологии. Отсюда и специфический характер лектюра.

«Конфликта интересов», о котором Вы спрашиваете, у меня как-то не возникало или, по крайней мере, я его не ощущал. Видимо, подсознательно я отделяю то, что читаю «для собственного удовольствия» (это прежде всего произведения современных авторов), от того, что необходимо для моих научных разысканий (исследованием современной литературы я практически не занимаюсь). Однако сразу же замечу: не подумайте, пожалуйста, что чтение текстов для моих научных занятий не доставляет мне удовольствия. Доставляет! Влияние исследовательских занятий на восприятие современных авторов при чтении, пожалуй, все же есть. Оно проявляется в некоем вкусовом консерватизме и в излишней требовательности к современным писателям. Многие модные и, по-видимому, широко читаемые авторы кажутся мне неинтересными, скучными, а их претензии на новаторство – провинциальными.

Какие научные работы – свои и других авторов – Вы могли бы посоветовать для знакомства с русской литературой Эстонии 1918-1940 годов?

Не сочтите это за самовосхваление, но тут я вынужден назвать ряд своих трудов. Для знакомства с творчеством русских писателей, работавших в Эстонии в 1920-1930-е гг., прежде всего стоит обратиться к уже не раз упоминавшейся антологии «Русская эмиграция и русские писатели Эстонии 1918-1940 гг.» (Таллинн: KPD, 2002. 360 стр.), включающей 240 произведений 23 авторов. Сугубо позитивные рецензии на нее появились не только у нас, в Эстонии, но и в Латвии, Литве, Польше, Хорватии. В книге читатель найдет биографические справки об отдельных писателях. Во вступительной статье дан обзор истории русской литературы в Эстонии тех лет. Аналогичный, но более подробный обзор литературы 1920-1930-х гг. имеется в вышедшей под моей редакцией коллективной монографии «Русское национальное меньшинство в Эстонской республике (1918-1940)» (Тарту – С.-Петербург, 2001. 448 стр.). В этой же книге помещены обзорные главы о русской культурной жизни в Эстонии, о системе русского образования, о книгоиздательском деле и периодической печати, о русском театре, музыке, балете, изобразительном искусстве и архитектуре в Эстонии двух межвоенных десятилетий прошлого века. В уже также упоминавшихся книгах автора этих строк «Русские в Эстонии 1918-1940. Историко-культурные очерки» (Тарту, 1996. 400 стр.) и «Очерки истории русской культуры в Эстонии» (Таллинн: Aleksandra, 2005. 450 стр.) помещено много статей об отдельных русских писателях и литературных объединениях в Эстонии. В частности, в первой из названных книг опубликованы статьи об Игоре Северянине, В. Е. Гущике, В. А. Никифорове-Волгине, Б. А. Нарциссове и ряде других писателей, во второй – о Н. П. Рудниковой, Б. К. Семенове, о конце русской литературы периода первой Эстонской Республики. Это статьи исследовательского характера, но вместе с тем они рассчитаны на более широкий круг читателей, на любителей литературы.

Из работ других исследователей назову книгу Аурики Меймре «Русские литераторы-эмигранты в Эстонии 1918-1940. На материале периодической печати» (Tallinn: TPÜ Kirjastus, 2001. 165 стр.). Это ее докторская диссертация, защищенная в 2002 году в Таллиннском педагогическом университете.

На страницах наших журналов «Радуга» (увы, прекратившего свое существование, о чем можно только сожалеть). «Вышгород», «Таллинн» за последние годы появилось много отдельных публикаций произведений русских авторов 1920-1930-х гг. и статей о них, принадлежащих Г. М. Пономаревой, Т. К. Шор, И. З. Белобровцевой, А. Меймре, автору этих строк и др. Начало этим публикациям было положено еще в 1989 г., когда по инициативе и при участии молодого исследователя Рейна Крууса в журнале «Радуга» появилась рубрика «Антология русской поэзии в Эстонии 20-30 годов». Все эти журналы есть в наших библиотеках, так что публикации, помещенные на их страницах, доступны самому широкому кругу читателей. Немало интересных публикаций появилось и в сборниках «Балтийский архив» (вышло уже 11 выпусков). Единственная беда: поиски их требуют времени. Давно уже назрела необходимость издания рекомендательной библиографии, посвященной русской литературе в Эстонии 1920-1930-х гг., где читатель нашел бы сведения об отдельных публикациях в журналах, сборниках, газетах (на страницах наших русских газет порою также появлялись не лишенные интереса статьи, которые не фиксируются официальной государственной библиографией).

Из изданий, вышедших за рубежом, отмечу англоязычную книгу профессора Иллинойского университета (США) Темиры Пахмусс «Russian Literature in the Baltic between the World Wars» (Columbus, Ohio, 1988. 447 p.). Это был первый обзор творчества русских писателей стран Балтии, включавший и переводы некоторых их произведений на английский язык. Между прочим, Т. Пахмусс – родом из Эстонии. К сожалению, ее книгу читатель в библиотеках Эстонии не найдет.

Как видим, имеется уже довольно обширная литература, посвященная русским писателям Эстонии. Она в значительной части представлена в наших библиотеках. Некоторые из названных выше изданий есть еще и в продаже в книжных магазинах Тарту и Таллинна. Но читателю придется приложить усилия в поисках нужных ему публикаций.

Многие современные русские литераторы Эстонии владеют эстонским языком и пробуют свои силы в художественном переводе. Как осуществлялся перевод с эстонского во времена Первой Республики?

Многие (хотя и не все) русские литераторы в Эстонии 1920-1930-х гг. хорошо владели эстонским языком. Среди них было немало эстонцев по происхождению или выходцев из смешанных русско-эстонских семей, получивших русское образование и считавших себя людьми русской культуры. Они нередко были чистыми билингвами – одинаково хорошо говорили как по-русски, так и по-эстонски. Таких билингвов особенно много было среди оптантов, очень своеобразной, типично эстонской категории местного населения. Это – выходцы из Эстонии, которые в силу разных причин к 1917 году оказались в России и после провозглашения независимой Эстонской Республики возвращались домой, в родные края, причем на законных основаниях – по договоренности эстонских властей с Советской Россией. К таким оптантам-билингвам относились поэты Юрий Иваск, Борис Вильде, Борис Тагго-Новосадов, Борис Нарциссов, Елизавета Роос-Базилевская, Мета Роос и др. Чистым билингвом был Вальмар Адамс, начинавший как русский поэт, но довольно скоро перешедший на эстонский и ставший известным эстонским писателем (успешно выступал и как поэт, и как прозаик, и как литературовед). Аналогичный случай – эстонский поэт Алексис Раннит (в молодые годы – Алексей Долгошев), начинавший свой творческий путь со стихотворений на русском языке. Хорошо знали эстонский И. Д. Беляев, Б. В. Правдин, Ю. Д. Шумаков и др. Борис Васильевич Правдин, многолетний лектор русского языка в Тартуском университете, выучил эстонский уже в Тарту, где он оказался в 1915 г. Правдин, во многом, стал связующим звеном между здешней русской и эстонской интеллигенцией и позже был одним из авторов большого русско-эстонского словаря, остававшегося в течение почти полувека незаменимым пособием для многих.

Вполне закономерно, что многие из них пробовали свои силы в переводах с эстонского. Юрию Шумакову принадлежат книги переводов из двух крупнейших эстонских поэтов ХХ в. – Густава Суйтса и Марии Ундер. Любопытно, что Ю. Шумаков переводил не только с эстонского на русский, но и с русского и украинского – на эстонский. В роли переводчиков с эстонского выступали также Б. Тагго-Новосадов, Б. Нарциссов, Б. Вильде; последний переводил и с эстонского на французский. Члены Ревельского цеха поэтов (одного из основных русских литературных объединений в Эстонии 1930-х гг.) и Б. Правдин приняли участие в переводе с эстонского на русский рассказов для антологии эстонской прозы, которая готовилась к печати в середине 1930-х гг. в Москве, но так и не вышла в свет.

В этом интересующем нас плане наиболее интригующий случай – Игорь Северянин. Он прожил в Эстонии более двадцати лет, женился на эстонке Фелиссе Круут, которая писала стихи и на русском, и на эстонском языке, много общался с крупными эстонскими литераторами – Хенриком Виснапуу (немало его переводил), Йоханнесом Семпером, Аугустом Гайлитом и др. Однако эстонского языка Игорь Северянин так и не выучил. Тем не менее он проявил живой интерес к эстонской поэзии, много переводил эстонских поэтов, пользуясь при этом подстрочниками или устными переложениями супруги. Игорь Северянин был автором первой полноценной антологии эстонской поэзии на русском языке, даже выступал на своих вечерах в Эстонии и за рубежом с чем-то вроде лекций об эстонской литературе. Его заслуги в деле популяризации эстонской поэзии среди русских читателей очень велики.

Как по Вашему мнению следует развиваться и строить свое будущее современной русской литературе Эстонии?

Нас, русских, в Эстонии всего около 400 000; побаиваюсь, что число русских в обозримом будущем особенно возрастать не будет, скорее, будет сокращаться (впрочем, прогнозы на будущее – дело опасное и я могу ошибаться в своих предположениях). Соответственно и представителей пишущей братии у нас не может быть много, сверхталантливых будет и того меньше. Тем более нам надо определиться, кто мы такие и каково наше место в современном многонациональном культурном мире.

С одной стороны, мы – часть мультикультурной Эстонии, причем после культуры титульной нации – часть, наиболее значительная, наиболее весомая, по крайней мере теоретически, если исходить из цифровых данных. Пока что русские литераторы, живущие в Эстонии, не нашли своего места, своей ниши в общей картине культурной и литературной жизни страны. Эстонские читатели, как правило, незнакомы с творчеством местных русских писателей. Исключения редки. В эстонской критике о них не пишут. В большой литературной жизни Эстонской Республики русские авторы участвуют слабо, с миром эстонской литературы «контактируют» немногие. Не менее печально, что и потенциальные русские читатели в Эстонии не очень-то интересуются творчеством «своих» писателей, не очень-то знают местную русскую литературу. Об этом свидетельствуют и ничтожные тиражи наших литературных журналов. Журнал «Радуга» был закрыт именно из-за этого. Искать тут виноватых бесполезно. Единственное, что, быть может, стоит сказать: виноваты не только наши немногочисленные литераторы, но и специфика, некоторые характерные особенности большинства нашей публики, наших потенциальных читателей.

С другой стороны, мы – пусть и сверхмаленькая, но часть большой современной русской литературы. Однако сегодняшний российский читатель знает о наших авторах немногим больше, чем эстонский. Да, знают Михаила Веллера, но он не воспринимается как русский писатель из Эстонии.

Сложнее с покойным Борисом Крячко. История его «рецепции» у читателей и критиков очень любопытна. Конечно, истинные знатоки литературы у нас знали о нем и раньше, ценили его еще при жизни писателя. Но это были единицы. Хорошо помню, как пытался выдвинуть Б. Крячко на премию имени Игоря Северянина (в ту пору единственную премию, которая могла быть присуждена русскому автору) и как наткнулся на сильнейшее сопротивление одного из наших же русских литераторов, известного своими произведениями, воспевающими подвиги чекистов в борьбе с «лесными братьями». Б. Крячко его не удовлетворял даже не в плане художественном (в частной беседе он признавал талант писателя), а в плане прежде всего идеологическом: это не «наш» автор. С большим трудом, что называется, со второго захода удалось добиться того, что Б. Крячко стал, увы, не лауреатом, а лишь «дипломантом» премии имени Игоря Северянина. К этому времени писателя уже не было в живых… Только вышедший посмертно в 2000 году том «Избранной прозы» Б. Крячко (спасибо за это Л. Ф. Глушковской!) привлек внимание московской критики, и лишь теперь мы в полной мере осознали, какого большого, по-настоящему талантливого писателя мы потеряли.

Какие же выводы, на мой взгляд, из всего этого можно сделать?

Во-первых, нам надо в высшей степени бережно относиться к тем одаренным людям (но не к многочисленным графоманам!), которые пробуют свои силы на ниве литературы. Надо заняться поисками потенциальных дарований. Мы не можем себе позволить, чтобы хоть один настоящий талант пропал бы, не был во время обнаружен. В этом отношении нам надо брать пример с эстонцев, устраивать всевозможные конкурсы для начинающих литераторов, основная цель которых – выявить таковых. Надо создавать литературные объединения, издавать сборники молодых авторов. Обычно говорят, что настоящий талант всегда сам пробьется, но на деле это не совсем так.

Во-вторых, мы должны четко себе представлять, чем мы можем быть интересны и эстонскому, и всероссийскому читателю, какие положительные моменты (наряду с негативными!) есть в том, что мы живем в Эстонии, в пограничной стране Европейского Союза. Конечно, в литературе главное – талант автора: если нет таланта – не спасет обращение к каким бы то ни было темам или проблемам, не спасут никакие технические ухищрения. Но все же… От русских авторов из Эстонии и местные, и российские читатели ждут чего-то особенного, не похожего на то, что они встречают в произведениях российских авторов или русских авторов, живущих, скажем, в США. Ведь жизнь в современной Эстонии сама по себе очень своеобразна, по-своему драматична. Здесь имеют место социальные и национальные конфликты, психологические драмы, точных аналогов которым нет ни в России, ни в США. Мы одновременно связаны и с Россией, и со странами ЕС, на нас оказывают влияние самые разные факторы, и наш взгляд на жизнь своеобразен, отличается от взгляда на жизнь нижегородца или жителя Нью-Йорка. Мы это чувствуем, когда встречаемся с тем же нижегородцем или русским американцем.

Ради Бога, не поймите меня так, будто я ратую лишь за местную тематику произведений наших авторов. Писать можно обо всем. Нельзя забывать и о вечных экзистенциальных проблемах бытия человеческого. Дело не в тематике, а прежде всего в особом взгляде на жизнь, который должен ощущаться читателями в произведениях наших авторов. Этого мы зачастую не видим.

Пойдем далее. Да, сейчас две общины в стране – доминирующая эстонская и русская, представляющая национальное меньшинство, – в значительной мере изолированы друг от друга, мало что знают друг о друге, развиваются каждая как бы своим путем (я имею в виду сферу культуры). Наши отношения с представителями титульной нации сложны и, как бы это лучше выразиться, «неоднозначны». Мы часто наталкиваемся, общаясь с эстонцами, и на непонимание, и на отсутствие интереса к тому, что происходит с нами. Это неприятно, это вызывает чувство отчуждения. Но, несмотря ни на что, нам надо налаживать контакты с титульной нацией, которые привели бы к взаимопониманию. Надо стремится ближе познакомиться с эстонской культурой и литературой. Только тогда мы получим право настаивать на том, что интеграция, о которой так много сейчас говорят, – это процесс взаимный, процесс, который должен бы идти с двух сторон, чего в наши дни не наблюдается. Вместе с тем это и путь обогащения нашей собственной субкультуры и литературы, путь, не ослабляющий, а усиливающий наше своеобразие, то, чем мы отличаемся от других единоплеменников. Надо понять, что опасность ассимиляции проистекает не отсюда, но это особый разговор.

Мы могли бы стать посредниками в знакомстве россиян с эстонской литературой, у нас еще остались кадры хороших переводчиков с эстонского, хотя их состав и сократился. Но для этого мы сами должны проявлять постоянный интерес к эстонской культуре.

Таковы некоторые и, вероятно, не бесспорные мои соображения о возможных путях развития русской литературы в Эстонии. Само собой разумеется, они далеко не охватывают всего комплекса проблем, с этим связанных.
 





Copyright © tvz 2003-2007